Приложение · Ад · Перевод Д. Мина
КОСМОЛОГИЯ ДАНТОВОЙ ПОЭМЫ
{* Источниками для этой статьи служили: Dr. F. Wegele, Dante's Leben und Werke. Jena. 1852. Br. E. Ruth, Studien über Dante Allighieri. Tubingen. 1853. Philaletes, Üeber Koemologie und Kosmogenie nach den Ansichten der Scholastiker in Dante's Zeit, zu Gesang I des Paradieses.}.
Ни в чем не проявляются в такой полноте творческая сила и самостоятельность певца Божественной Комедии, как в тех воззрениях, которые имел он о мире и которые развил так подробно в своей великой поэме. Знать космологическую систему Данта необходимо тому, кто желает иметь ясное понятие о местодействии замогильного его странствования, почему и считаем нужным сказать несколько слов о Космологии Дантовой поэмы.
Мысль о загробной жизни сильно занимала умы в средние века: поэтому еще задолго до времен Дантовых ходило в народе множество поэтических сказаний и легенд о странствованиях по аду, чистилищу и раю {Ниже мы будем говорить подробнее об этих легендах и покажем, какое влияние имели они на творца Божественной Комедии.}. Но из предшественников Данта только немногие проникали в одно время во все три области невидимого мира; обыкновенно ограничивались они адом и раем, адом и чистилищем, всего же чаще одним только адом. Данте едва-ли не первый обозрел одно за другим все три царства и притом в обратном порядке -- снизу вверх. Это-то требовало отчасти и теоретическое воззрение на замогильные странствования, составившееся в средние века. "Кто хочет вознесться до созерцания величия Божия, говорит Бернард де Клерво, да очистит сердце от грехов, а этого всего лучше достигнет он видением Божьего суда." {St. Bernardus, De Gonsideratione, Lib. V в конце.} Созерцать величие Божие во всей его полноте можно только на небе, очистить сердце от грехов (по понятиям католической церкви) в чистилище, суд же Божий всего ужаснее является в аду. Вот путь, который долженствовала совершить фантазия поэта. Верный этой идее, Данте, для изображения сцен своего восторженного видения, прибегает к данным тогдашней науки и ко всем вымыслам, бывшим в ходу касательно видимого и невидимого мира; но, ничего не создавая, а только пользуясь тем, что до него существовало, он перерабатывает весь этот богатый материал поэтический в одну систему, в одно великое целое.
В основании Космологии Данта, как и во всем миросозерцании средних веков, лежит единство религии с физикой. Только при таком условии возможна поэма, подобная Божественной Комедии: как скоро это единство нарушилось вследствие успехов науки, вследствие великих открытий в области естествознания, тотчас поэзия невидимого мира утратила прочную основу, на которой дотоле зиждилась. Вот причина, почему поэмы Мильтона и Клопштока не могли иметь успеха; она же составляет и ту необъятную выгоду, которой пользовался Данте и которая скоро сделала его поэму недоступною ни для какого подражания.
Данте, помещая землю в средоточии вселенной, представляет ее себе, подобно Гомеру, в виде острова, омываемого морем, {Ада XXXIV, 106--124. То же мнение высказывает и его учитель Брунетто Латини в своем Tesoro.} и придает ей шарообразный вид. В её недрах он помещает ад согласно с господствовавшим тогда мнением; но, вопреки любимым легендам средних веков, отделяет от него чистилище {Сюда принадлежит в особенности чистилище св. Патрициа. Legendа Aurea, сар. 50. ed. Graesse, p. 213.-- Особенно любили помещать ад и чистилище в вулканических странах.}. Помещая ад в недрах земли, он следует отчасти верованиям древнего мира, полагавшого обитель мертвых под землей, ибо еврейский Scheol, infernum; как и Гадес древних, надобно искать там же {"Sed ut Deos esse natura opinamur, qualesque sint ratione cognoscimus, sic permanere animos arbitramur consensu nationum omnium; qua in sede maneant, quaiesque sint, ratione discendum est. Cujus ignoratio finxit inferos, easque fonoidines, quas to contemnere non sine causa videbare. In terram enim cadentibus corporibus, hisque hutno tectis, e quo dictum est humari, sub terra eensebant reliquam vitam agi mortuorum. Quam eorum opinionem magni errores consecuti sunt; quos auxerunt poetae." Cic. Tusc. Quaest. I, 16.}; частию вынужден к тому необходимостию, потому что, приняв землю, по системе птоломеевой, за средоточие вселенной, он не имел другого места для ада, ибо то, что окружает землю, есть уже небо.
В самом нижнем углу ада, достигающого до центра земли, стало быть в самом центре вселенной, он назначает место Люциферу, материальному началу зла, и притом помещает его так, что средина тела его составляет центр, к которому тяготеет со всех сторон все тяжелое. {Ада XXXIV, 109.} Космологическое воззрение тут очевидно подчинено учению нравственному. Как к центру земли, по закону тяготения, стремятся все тяжести, так к Люциферу, злому, тяжелому началу в нравственном мире, тяготеет все то, что в ущерб духу прилепилось к греховному, земному, что не озарено светом познания и религии, и притом тяготеет так, что чем более выражен в нем характер этой материальности, этого эгоистического отчуждения от неба, тем ближе оно к страшному средоточию.
Далее, по понятиям Данта и географов его времени, обитаема только наша половина земли, другая же покрыта морем. Средину, а вместе с тем высшую точку на нашем полушарии составляет Иерусалим, именно гора Голгофа: мнение общее для средних веков, основанное на словах библейских. {"Наеc dicit Dominus Deus: ista est Ierusalem, in medio gentium posui eam, et in circuitu ejus terras." Ezech. V, 5.} Так обозначалось и на картах того времени, определявших всегда место и аду и чистилищу и земному раю. {Sаntаrem, Essai sur la geographie et cartographie en moyen age. Paris 1848. T I.} Впрочем это мнение о центральной точке на земле принадлежит не одним средним векам: уже Халдеи принимали Вавилон, а Греки Дельфы за средоточие или пуп земли.
Но морем полушарие, противоположное нашему, не всегда было покрыто. Переворот в распределении суши земного шара Данте приписывает падению ангелов. По его представлению, Люцифер, свергнутый с неба, пал на полушарие, противоположное Иерусалиму, и там вонзился как стрела в толщу земли, так что срединою своего тела, по закону тяготения, остановился в центре земли, обратясь при этом головою к европейскому, а ногами к противоположному полушарию. {Ада XXXIV, 121--126.} Суша, покрывавшая до того времени противоположное полушарие, в ужасе от этой катастрофы покрылась волнами океана; часть же земли, составлявшей эту великую сушу, отошла к нашему полушарию и тут, поднявшись вверх, образовала самую высокую точку на земном шаре -- Иерусалим с горою Голгофою. Между тем та земля, которую Люцифер вытеснил из глубины своим падением, выскользнула из-за ног его и, устремившись вверх из средины моря, поднялась на противоположном нам полушарии в гору чистилища. Как гора примирения Голгофа, так и гора очищения чистилище, находясь на противоположных полушариях, обе лежат на одной умственной линии так, что продольная ось, проведенная вдоль тела Люциферова и продолженная до поверхностей обоих полушарий, пройдет, с одной стороны, чрез Иерусалим, а с другой чрез гору чистилища (см. таб. II, fig. V). Таким образом гора Голгофа и гора чистилища, обе имея одно космологическое происхождение, суть вместе с тем и настоящие антиподы.
Здесь опять космологическое воззрение подчинено нравственному. Падение Люцифера подало повод к греху {Ада XXXIV, 34--36.}, но в то же время послужило образованию той горы, на которой, согласно с учением католической церкви, очищаются покаянием слабости и грехи человеческие; а с другой стороны и той, где вечная любовь принесением неизреченно-великой жертвы дала человеку возможность примириться с небом. Таким образом Данте согревает всю свою систему мироздания светом и духом, почему и можно рассматривать всю его поэму как одушевление вселенной. {Abeken, Beiträge für das Studium der Göttlichen Comödie Dante Allighieri's. Berlin und Stettin. 1826, p. 300.}
Сколько до сих пор известно, поэтическая мысль эта о происхождении горы Голгофы и чистилища принадлежит исключительно одному Данту: по крайней мере во множестве средневековых легенд, изображающих замогильные царства, чистилище помещалось обыкновенно в недрах земли и в соседстве с адом. {St. Patrick's Purgatory; an Essay on the Legends of Purgatory, Hell and Paradise current during the middle age. By Thomas Wright London. 1844.} В противоположность всем этим мрачным сказаниям, Данте только один из своих современников помещает гору чистилища под открытым небом. Западный Океан, по средине которого Данте назвачает место этой горе, в то время был не только неизвестен, но и все попытки исследовать его считались нарушением воли Божией, высшим нечестием. Тогда столпы Геркулесовы (нынешний Гибралтарский пролив) почитались крайним пределом, за который не должен выходить никто из смертных (nec plus ultra). Согласно с преданием, Улисс, влекомый пагубным любопытством, переступил эту заповеданную грань и достиг чистилища; но зато буря, поднявшаяся от таинственной горы, потопила как его, так и всех его спутников. {Ада XXVI.} На этой-то горе Данте поместил свои земной рай: соединение новое и прекрасное, подавшее повод Колумбу, как некоторые, впрочем ошибочно, полагали, открыть новый свет. Идея о земном рае есть, как известно, идея весьма древняя, берущая свое начало из Библии. {Кн. Бытия I.} Люди всегда мечтали о том, где найти место совершенного блаженства, и эта мечта принадлежала как христианским, так и самым древним дохристианским народам. Представления о библейском эдеме напоминают сады гесперидские Греков, которые всегда помешали их в отдаленнейших точках известного им мира. Чем более расширялись сведения географическия, тем далее отодвигались гесперидские сады. Так было время, когда помещали их в великом оазисе Аравии, потом на границе Великих Сиртов, вблизи Атласа; отсюда перенесли их на Канарские острова, названные потому Блаженными или Гесперидскими. {Washington Irving, History of Christ. Colomb. IV. Appendix.} Тоже самое было и с верованием о христианском эдеме. Едва-ли что либо занимало средние века так сильно, как желание определить место, где находится земной рай: он долго был предметом тщательнейших исследований, над которыми ломали головы ученейшие географы и богословы того времени. Все их исследования по этому предмету можно разделить на две группы: одни ученые помещали земной рай на твердой земле, другие на острове, первые в Азии, вторые на восток от Азии. Все впрочем соглашались в том, что земной рай находится на высокой горе, ближе к месяцу, чем к земле, и совершенно недоступен для смертных. Первые назначали ему место в Палестине, Месопотамии, на ос. Цейлоне, или далее на восток; другие на море, омывающем восточный берег Азии. Смотря по тому, какому придерживались из этих мнений, составители карт в средние века всегда означали на своих ландкартах место земного рая. Господствующим мнением однакож было по видимому то, что земной рай лежит на самом дальнем востоке от Азии, и мы знаем, что Колумб, достигнув берегов Парии, при виде роскоши и плодородия этих стран, действительно думал, что он недалек от земного рая. {Wash. Irving L. cit. T. II, 355.} И так смелое нововведение Данта в географических воззрениях того времени состоит только в том, что он перенес земной рай с востока далее на запад {Ада XXVI, 124--129 и прим.} и глубокомысленно поместил его на вершине горы чистилища.
Много было споров между толкователями Данта о том, не имел ли он действительно некоторых сведений о противоположном полушарии. Поводом к этим спорам служили четыре звезды, которые Данте видит от подошв горы чистилища на небе южного полюса.
Io mi volsi а man destra, e posi mente
All' altro polo, e vidi quatlro stelle
Non viste mai fuor che alla prima gente *).
*) Purgat. I, 22--24.
Это созвездие Креста на южном небе. Одни думают, что Данте мог предчувствовать, догадываться о его существовании; по мнению же других, он действительно имел об нем надлежащия сведения. {Kritische Untersuehungen über die historische Entwickelung der geograshischen Kenntnisse von der Neuen Welt u. s. w. Von Alex. v. Humboldt Aus dem Französischen von Ideler. II. Bd. 3. Lief. S. 517.-- Santarem, Essai sur la cosmographie et cartographie etc. II. 102.} Одни полагают, что италианские мореплаватели могли слышать в Египте об индийских наблюдениях над этим созвездием и принесть первую весть об нем в Италию; другие напротив приписывают первые сведения о Южном Кресте Арабам и в доказательство своего мнения приводят арабский глобус неба, сделанный в 1215, на котором нельзя не узнать изображения Южного Креста. Как бы то вы было, почти не возможно сомневаться в том, чтобы Данте не имел ясных сведений о существовании этого созвездия.
Третий акт Дантовой трилогии совершается на небе. В изображении этой последней области невидимого мира Данте уже не следует народным сказаниям и легендам, а излагает целую систему -- систему схоластиков, основанную преимущественно на космологических воззрениях Аристотеля.
Учение Аристотеля о природе сделалось достоянием средних веков преимущественно чрез Арабов, от которых перешло к ним не в первоначальной чистой своей форме, а смешанное со множеством идей платонических и неоплатонических. Особенно важную роль играла в этом отношении книга, приписываемая неоплатовику Проклу (род. 412 по Р. X.): "О причинах", "De causis", называвшаяся также "Elevatio theologica"; эта книга впрочем была известна в средние века только в арабском перевод. Альберт Великий (Albertus Magnas) посвятил её толкованию целое сочинение: "Ие causa et processu universitatis", а Фома Аквинский написал об ней свой собственный тракт (expositio), в котором указал на многия места, где воззрения Прокла совпадают, или где не совпадают с христианским учением. {Summa Theotogiae Pars I.} Кроме этих творений, схоластики, а по следам их и Данте, в учении об интеллигенциях или ангелах следовали в особенности книг: "De coelesti hierarchia", приписываемой Дионисию Ареопагите.
Небо, согласно с учением схоластиков, состоит из благородных небесных тел, или из первичной (нерожденной) или неразрушимой небесной материи. {Parad. VII, 66--69.} С этой первичной материей неразрывно связана первичная сила, как душа с человеческим телом. Сила эта истекает из интеллигенций и есть животворное начало неба. {Parad. II, 139--14.} Её бытие и сущность (то, что она есть) исходить прямо от Бога. Небо, относительно своей причины, существовало до времени, ибо и самое время произошло от его движения; но в отношении периода своего существования небо современно времени, ибо движение неба началось в момент его создания. Движение это есть движение круговращательное, приличествующее небу как движение наиполнейшее. Оно не есть передвижение с места, но только относительное, именно в отношении к земле, которая неподвижно утверждена в центр вселенной.
В небесном пространстве, сообразно с системой птоломеевой, единственной в средние века, вращаются планеты и другия светила. Сверх того Данте принимает четыре стихии: огонь, воздух, воду и землю. Стихия земля составляет нашу планету, которая, как твердое, неподвижное тело, помещено в средине всего мира. По ней разливается вода, покрывающая, как мы видели, почти все противоположное нам полушарие. Землю окружает воздух, не образующий впрочем настоящей сферы. Над этим воздушным пространством возносится огонь, как стихия легчайшая; он примыкает к небу или сферы луны, служа местом рождения для грома и молнии, откуда она, вопреки натуры своей, иногда низвергается на землю. {Parad. I, 79--81, 92, 114, 133.} Над сферой огня распростерты девять небесных кругов или собственно девять прозрачных, полых, одна в другой помещенных Сфер. {Purgat. III, 29.} Семь нисших кругов принадлежат семи (тогда известным) планетам. Самый внутренний или ближайший к земле круг есть круг Луны, за которым следует круг или сфера Меркурия, за вся Сфера Венеры и Солнца; далее сферы Марса, Юпитера и Сатурна и наконец небо неподвижных звезд. Над небом неподвижных звезд, согласно с астрологическим учением средних веков, движется кристалльное небо, primum mobile {Convito II, 4.}, над которым покоится так-наз. огненное небо или эмпирей, истинный престол божественной славы, обитель ангелов и блаженных (см. таб. II, fig. V). Эмпирей не есть тело, но вне всякого пространства объемлет вселенную и простирается в бесконечность. Он в вечном покое и состоит из чистейшого света. Напротив primum mobile есть уже тело, но тело величайшее в мире {Parad. XXX, 38.}, движущееся из всех небес с величайшей быстротою. Вся части его возвышены, полны жизни и все совершенно одинаковы. {Parad. XXVII, 99--102.} Небо неподвижных звезд содержит в себе бесчисленное множество светил; напротив остальные семь кругов имеют каждый по одной планете. Самые же звезды составляют существо неба, они заключены в нем, образованы из небесной материи, одарены величайшей восприимчивостию к влиянию высших сил и только этим и отличаются вообще от своего неба {Parad. II, 115--120.}.
Круговращение неба и его светил есть причина возникновения и бытия нисшого мира. Образ (форма) всех вещей лежит в звездах, как в мастерских великого художника мира. {Convito II, 4.} Звезды обусловливают преимущественно безостановочно совершающуюся периодичность и последовательность рождения и разрушения. Для этого необходимы многоразличные и разнообразные движения небесных тел, косвенное к экватору направление зодиака, на котором вращаются планеты, периодической удаление и приближение солнца, кривая линия им описываемая, различная высота стояния звезд, зависящее тоже от наклонения экватора и эклиптики одного к другой. {Parad. II, 127, X, 7.} Каждый из девяти небесных кругов, как прозрачная полая сфера, имеет два полюса и экватор и все вращаются с различной скоростию на своей оси, проходящей через землю как центр мира. Primum mobile и небо неподвижных звезд сообщают свое движение прочим, в них заключенным кругам. Но кроме этого движения, сферы планет имеют еще свое собственное, зависящее от разнообразного их положения. Планеты, как благороднейшия части неба, утверждены на экваторе своего небесного круга: по крайней мере так думает Данте относительно солнца. Совсем иное мнение имеет он о планете Венере. На экваторе круга Венеры укреплена не самая планета, а невидимый центр столько же невидимого круга, который естественно не концентричен с кругами других сфер. Этот невидимый круг называется эпициклом Венеры. Он обращается в 348 дней вокруг своего центра, вместе с планетой Венерой, которая сверх того вращается. и вокруг своей оси. Но как центр эпицикла постоянно обращен к солнцу, то ясно, что планета, находящаяся у периферии, в одну половину периода своего обращения должна находиться, с одной, а в другую половину с другой стороны солнца, а потому и является то утренней, то вечерней звездой. {Karl Wilte zu Dante's lyr. Gedichten, S. 64. Convito II, 4.} Это пересечение зодиака планет с экватором неба неподвижных звезд необходимо для жизненного развития нисшого мира; ибо "если бы путь планет не был. косвенным, многия бы силы в небе остались тщетными и почти все потенции на земле не перешли бы в действительность, и если бы ход их уклонился более или менее от надлежащого, то в мире, как вверху, так и внизу, нарушился бы всякий порядок", {Parad. X, 7--21.} т. е. если бы напр. солнце ходило параллельно экватору, то лето не сменялось бы зимою и жизнь органическая могла бы развиться только при экваторе.
По различному влиянию небесных кругов на возникновение и поддержание жизни в мире, Данте разделяет их следующим образом:
1) Первый двигатель, эмпирей, как орудие, чрез которое небесная сила может передаваться нисшим телам. Эмпирей есть самое высшее небо, объемлет все тела, но сам ни чем не объемлется. Исполненный вечного огня и света, он цель вечных желаний для всех прочих небесных сфер и всего мира. {Parad. I, 76.} В нем движутся все тела, сам же он пребывает в вечном покое, ибо во всех частях своих совершенно доволен. Он круг чистейшого света и любви, не восприемлющий ни от какой телесной субстанций своей силы (влияния, впечатления), круг, на который непосредственно ничто не действует, кроме Бога. {Parad. XXVII, 112--114. Purgat. XXVI, 61. Parad. XXX, 38.} Он называется эмпиреем, огненным небом, не потому, чтобы состоял из материального огня, но потому, что исполнен огня духовного, святой любви: он воспринимает наиболее света и величия Божия, ибо содержит все, сам-же ни в чем не содержится. {Convito II, 4. Письмо к Кару Великому §. 24--27.} В нем престол Божий, безмятежный и мирный, queto e pacifico; в нем обитель блаженных.
2) Primum mobile вращается с непостижимой быстротой внутри эмпирея, ибо каждая частица его имеет пламенное стремление соединиться с каждою же частицею эмпирея. {Convilo II, 4. Parad. I, 76; XXVII, 90.} Primum mobile составляет границу природы, ибо от него начинается каждое движение, вследствие которого нисшие круги могут оказывать свое действие на стихийный мир. Оно служит мерилом для движения всех нисших кругов. В нем время имеет свой корень, в других-же кругах свои ветви, т. е. вне его нет времени; вообще от него зависит время. Меньшия деления времени на годы, месяцы, дни и ночи и проч. совершаются при посредстве других кругов. {Parad. XXVII, 115--120.} И так из этой Сферы неба исходит каждое движение в мире во всем его пространстве, начиная от неподвижного центра вселенной -- земли до столько же неподвижного, в вечном покое пребывающого эмпирея. Движением этого primum mobile высший двигатель мира управляет всеми прочими небесами во всех их частях, всеми их двигателями и движениями. {Monarch. I, 11.} Следовательно от силы его зависит бытие всех вещей в мире, который он собой объемлет. {Parad. II, 112.} Потому-то Данте и называет его царственной мантией над всеми покровами вселенной, оживленной и согретой наиболее дыханием и творческой силой Божества. {Parad. XXIII, 112.}
3) Небо неподвижных звезд с бесчисленным множеством светил и созвездий должно раздроблять общую сущность вещей, зависящую от силы предыдущого круга, primum mobile, на множество отдельных существ и чрез то содействовать общему, проявляющемуся из божественной идеи в primum mobile, стремлению развиваться в бесконечное число неделимых. {Parad. II, 115--117.} Потому это небо имеет только одно движение от востока к западу, по за то заключает в себе множество звезд, от него отличных, но в нем содержащихся.
4) Семь планетных небес или сфер различными своими отношениями и влиянием направляют отдельные существа, из общей сущности происшедшия, к определенной им цели и содействуют жизненному развитию зародышевых сил (rationee seminales схоластиков) в стихийном мире. {Parad. II, 118--120.} Каждое планетное небо имеет по одной только звезде, но движения совершает различные. От этих движений каждое небо приходит в различную связь с различными созвездиями неба неподвижных звезд, а эта перемена положений обусловливает различное его влияние на стихийный мир. {Parad. XX, 13, XXX, 109.} Таков напр. Марс, когда он возвращается к своему Льву, для того, чтобы под его ногами зажечься новым пламенем. {Parad. XVI, 38. Parad. XIV, 85.} Марс высылает из себя огненные метеоры, предвозвестники бедствий. Потому более или менее блестящия красный цвет его и большая или меньшая густота воспламенных паров, за ним следующих, суть более или менее важные признаки его силы. {Convivto II, 14, Inf. XXIV, 146. Purgat. II, 13. Parad. XIV, 85.} Потому же самому и стояние солнца в созвездии Близнецов в минуту рождения Данта имело столь великое значение для его духовного развития. {Parad. XXII, 112--117.} Но из всех планет Данте называет с особенным уважением солнце. Оно величайший служитель природы, запечатлевающий силой неба всю вселенную, освещающий все небеса и неподвижные звезды {Parad. XX, 6. XXIII, 30.} и делящий светом своим время. {Parad. X, 28--30.} Солнце отец всей земной жизни, {Parad. XXII, 116.} отец человеческого рода. {Parad. XXVII, 137.} Соединенные с соком гроздий лучи его образует вино {Purgat. XXV, 77.} и проч.
Таким образом все эти органы мира размещены ступенями так, что, воспринимая от высших ступеней, передают свою силу нисшим. {Parad. II, 21.} Чем совершеннее материя, чем благороднее форма, чем полнее соединились они между собою, тем благороднее, прочнее продукт этого соединения. Многия формы так глубоко погрязли в материю, что свет разума является в них как бы помраченным. В таком случае уже не образуются души, но возникают простые формы природы, формы веществ неорганических. Если материя и форма несколько благороднее и если совершеннее их взаимное соединение, то луч и движение светил образуют из них животных и растения с их душою {Parad. VII, 139--141.} и т. д.
И так круговращение неба и его светил есть причина возникновения и бытия нисшого мира. Но движения небесных тел и их влияние не есть нечто случайное, напротив управляется внутренней необходимостью, началом, которое их оживляет, передает им свою силу и сообщает различный объем и блеск светилам. Это начало суть интеллигенции или, говоря обыкновенным языком, ангелы. Каждое небо, каждое движение имеет свою интеллигенцию. {Parad. XXIX, 52.} Интеллигенции суть только идеи или субстанции, отделенные от материи. {Convito II, 5.} Число их превосходит всякое число и всякое понимание. {Parad. XXIX, 130; Parad. XXVIII, 92.} Одни из них созерцают, другия осуществляют величие Божие: потому есть интеллигенции созерцательные и активные. Данте принимает девять ангельских чинов, подразделенных на три иерархии, как принимает церковь со времен Дионисия Ареопагиты. Интеллигенции приводят в движение планеты не непосредственно своим присутствием, но волею и мышлением, не телесно, но излитием силы. {"I movitori solo Intendendo muovono." Convito II, 5. Parad. VIII, 37. См. также Piper, Mythologie und Symbolik der christlichen Kunst. Bd. I. Abth. 2. S. 210.} Все это воззрение принадлежит не одному Данту, но было тогда господствующим и в виде науки изложено величайшими богословами средних веков: Фомою Аквинским, Альбертом Великим. и др. Данте в своей дивной картине неба допускает и гармонию Сфер, {Purg. XXX, 92. Parad. I, 78.} -- теорию, созданную воображением Платона, которую хотя и опроверг Аристотель, однакож Данте, ревностный его последователь, принял учение Академика по причине её поэтичности.
Далее все, что движется во вселенной, движется к предназначенной от Бога цели. Бог сам есть конечная причина каждого движения, Он же и цель оного. Он есть предмет желаний исполняющих все органы мира и дающих им существование. форма же в которой успокоивается это желание, чрез которую мир становится богоподобным, есть установленный от Бога порядок, ему-же подчиняются все вещи. {Parad. I, 103.}
Великое же начало, сохраняющее весь этот порядок, сообщающее движение всему миру и дающее ему вечное бытие, есть врожденное каждой вещи стремление (appetitue), желание слиться с высшими и совершеннейшими вещами, одним словом -- любовь. {Parad. I, 109.} Любовь есть первое и последнее слово в системе мира; она все исполняет, все приводит в порядок и движет. Предмет этой любви есть сам Бог. Он разливает любовь Свою по всему миру и всем созданиям; интеллигенциям, человеку, животным, растениям и веществам неорганическим, дает ее столько, сколько каждое по своей природе воспринять может, смотря потому, как близко или как далеко оно к своему первоначальному источнику.-- Величие Божие проникает всю вселенную, но издает в одном месте больший, в другом меньший блеск, так точно, как и солнце изливает свет для различных тварей, но воспринимается каждой из них различно. {Parad. I, 1. Convito III, 7. Purgat. XV, 67--75. Parad. XXXI, 22.} Величие Божие отражается в общем дивном порядке, составляющем внешнюю форму вселенной; следы его запечатлены на всех существах, ибо все они, смотря по степени своего совершенства, одарены в большей или меньшей степени стремлением содействовать по мере средств своих общему порядку. Это стремление побуждает огонь возноситься до пределом лунного неба {Parad. IV, 77--78.}; оно уплотняет землю и сжимает ее у центра; оно заставляет сердца биться и души исполняет желанием высшого. Любовию исполнен вечно мирный эмпирей, любовь составляет его блаженство; любовь и желание побуждают кристалльное небо вращаться с непостижимой быстротой. {Parad. I, 109--126.}
Такова Космология и Космогония Дантовой поэмы. Очевидно, что мир Данта есть действительный космос, есть отпечаток своего первообраза -- Бога. Космология Данта слагается из разнородных элементов: в ней мы встречаем и мнения отдаленной древности и учение Арабов, всего же более воззрение отцев католической церкви, схоластиков и мистиков -- одним словом встречаем богатый материал, переработанный пламенною фантазией поэта-мыслителя в одно целое, исполненное единства и дивной гармонии: По его системе, весь видимый и невидимый мир подчинен одной идее: идее об отношении Божества к человеку и о спасении человечества. Нет сомнения, что вся средневековая система Космологии имела характер чисто-поэтический; но в Данте, в его Божественной Комедии, она нашла свое последнее поэтическое просветление, так точно, как самые ранния степени развития идеи о форме земли нашли в Гомере своего первого поэтического глашатая. Конечно, воззрение Гомера на форму земля есть чисто-географическое: земля, по его понятию, ничто иное как плоскость, небо -- кристалльный свод, на ней покоющийся; напротив воззрение Данта на мир есть уже воззрение философа-астронома: земля для него уже не плоскость, а шар, небо не простой свод, а полая, отвсюду замкнутая Сфера, составленная из вложенных одна в другую полых Сфер: следовательно здесь уже зодчество неба, чего нет еще у Гомера. Но, не смотря на эти различия, оба воззрения -- древнее более грубое и средневековое уже значительно выработанное -- суть воззрения чисто-поэтическия. Потому-то и Гомер и Данте оба стоят один в начале, другой в конце одной и той же эпохи космологической; один вносит ее в мир, другой поет ей прощальную песнь.
Вот точка, где Иониец соприкасается с Флорентинцем.
V. ДАНТОВ АД КАК МЕСТО НАКАЗАНИЯ ГРЕШНИКОВ, ЕГО АРХИТЕКТУРНОЕ ПОСТРОЕНИЕ, ДЕЛЕНИЕ и РАЗМЕЩЕНИЕ В НЕМ ОСУЖДЕННЫХ. {*} *) Почти без перемены заимствовано из вышеупомянутого сочинения Др. Рута, стр. 76.
По представлению поэта, согласному, как мы видели, с верованием средних веков, ад находится в недрах земли. В разрезе он имеет форму воронки или обращенной кратером вниз огнедышущей горы: сверху, к земной поверхности, эта воронка широка, к низу узка и оканчивается глубоким колодезем (pozzo) (см. таб. I, fig. 2). Сверху зев адской бездны прикрыт корою обитаемого нами восточного полушария, тремя частями старого света: Европою, Азиею и Африкою, среди которых Иерусалим с горою Голгофою лежит в самом центре; верхушка воронки или дно ада составляет центр земли и всего мира, ту точку, где погружен в вечных льдах Люцифер; от центра земли ведет на противоположное полушарие подземный узкий ход, открывающийся у подошвы горы чистилища (таб. II, fig. 1). Таким образом ад помещен в толще одного только полушария и длина его равняется длине радиуса земного шара; напротив, другое полушарие, за исключением сказанного узкого хода, все состоит из одной сплошной массы земли. Ад в средине своей представляет пустое, ничем ненаполненное пространство, покрытое вечным мраком и только местами озаренное адским пламенем; стена-же или окружность адской воронки образует девять горизонтально-лежащих концентрических кругов, опускающихся на подобие ступеней или седалищ в амфитеатре, один ниже другого, но не в правильной последовательности, а с тремя более или менее значительными промежутками, состоящими из обрывистых утесов или каменных громад: Чем ближе опускаются круги ко дну ада, тем уже они становится, так, что самый нисший девятый круг имеет форму цилиндрического колодезя.
Ад есть обиталище душ тех людей, которые постоянно уклонялись от Бога и Его заповедей в течение всей земной своей жизни и в этом закоснелом состоянии пребывали до самой минуты своей кончины. Они упорно отвергали все дары благости Господней, все средства к исправлению и следственно по смерти подпали действию правосудия. Сие-то божественное правосудие и подстрекает теперь (gli sprona) души умерших грешников, подстрекает их так сильно, что не смотря на весь ужас, охватывающий их при мысли о муках адских, они в страшной борьбе с совестью теснятся перед входом ада. Но непродолжительна эта борьба совести с их естественным побуждением. Совесть их олицетворена в ужасном образе Харона: удары весла его, которыми он гонит медлющих, превращают, подобно угрызению совести, самый страх их в желание. {Ада III 100--126.} Если Харон есть олицетворение угрызении виновной совести, то Минос, вслед за ним встречающий грешников, служит символом сознания заслуженной ими казни. {Ibid. XXVIII, 44--45.} Минос есть зеркало, в котором порок узнает себя во всей наготе своей, при виде которого, увлекаемый собственною тяжестию, он ниспадает в указанное ему в аду место. Потому-то Минос и снабжен хвостом дракона, в знаменование того, что грешник сам запутывает себя в сетях своего преступления; Минос скрежещет зубами, обозначая тем угрызение нечистой совести. Как скоро душа, явившись пред ним, поведает ему свое преступление, Минос столько раз опоясывается хвостом своим, на сколько ступеней он хочет низринуть ее. {Ibid. V, 115.}
Злые утратили высочайшее блого -- блого познания Бога, познания высочайшей истины. {Ibid. III, 17.} Они не созерцали в Боге, как созерцают души праведников: потому-то и познания их о мире вообще слабы и неверны. Они не знают ничего отдельно существующого, материального, им неизвестно настоящее; за то они знают о будущем. {Ада. X, 100--108.} Так обжорливый Чиакко {Ада VI, 64.} и еретик Фаразата {Ibid. X, 79--81.} предсказывают Данту многое в общих чертах касательно будущей несчастной судьбы его, но сами не имеют ни малейшого сведения о ходе политических дел в настоящем, о судьбе друзей своих и своей родины. Но и эту слабую познавательную способность дарует им Высший Вождь только до дня страшного суда. С той минуты, когда не будет ни времени, ни будущого, они завсегда утратят всякую способность познавания. {Ibid, 100--101.} Они знают также, в котором кругу ада наказуются другие грешники: так Чиакко говорит Данту, где найдет он души некоторых государственных людей Флоренции. {Ibid. VI, 78--87.} Тоже самое чувство, которое побуждает их предстать к Миносу, чувство правосудия, дает им знание о казни других. Но в той мере, как смущается их дух, темнеет и телесная оболочка их души, так точно как внутренняя радость выражается на земле улыбкою, а в раю усиленным излиянием света. {Рая IX, 70--72.} В этом состоянии пребудут они без изменения до дня страшного суда; с этого же времени каждая душа облечется снова в земную плоть свою, восприимет свой прежний образ и чрез то получить, большее совершенство. Но тем самым грешники лучше поймут правдивость своей казни и тем полнее восчувствуют жестокость наказания. {Ада VI, 84--111.}
По учению Данта, употребление нашего духа может быть двоякое: практическое (активное, operativo, воля) и спекулятивное (speculativo, разум). Цель разума спекулятивного созерцание и изыскание, управляемое философиею; цель практического разума -- творить и создавать. Сообразно с этим, человек в земной жизни должен стремиться к осуществлению двоякого счастия, к которому ведут две различные дороги: жизнь активная и жизнь созерцательная. Первая ведет к счастию в земной жизни, состоящему в подвигах добродетели; вторая к блаженству вечной жизни, к созерцанию Божества, к чему наши собственные добродетели могут достигнуть только при содействии божественного света. К этим двум целям человечество должно стремиться двумя средствами: к первому философским развитием, ко второму развитием духовным; первое указывает нам философия, второе божественное откровение. {Это учение о двоякости жизни, о двоякой цели и двояком блаженстве человечества -- земном и небесном -- есть одно из важнейших учений Божественной Комедии. Оно проведено во всех трех частях поэмы и составляет главнейшую сущность всей системы Дантовой: отсюда два вождя в замогильном странствовании Данта: Виргилий -- практическая философия и Беатриче -- богословие; отсюда деление язычников в Лимбе на активных и созерцательных; тоже самое можно видеть и между грешниками в аду и чистилище. См. Ruth, lib. cit 38 etc. Также Philaletes, Psychol. Skizze zu Purgator. XVIII.} Это великое деление жизни на жизнь активную и созерцательную соблюдается и в распределении грешников в аду, по крайней мере во многих кругах ада осужденные распределены очевидно поэтому двоякому отношению, так на пр. содомиты, злые советники, сеятели несогласий. Самые же казни грешников проявляются более или менее явственно в форме пробудившейся и вечно-терзающей совести, сознающей утраченное навсегда блого. Этот внутренний духовный ад, совершающийся в грешниках различными путями, олицетворен в поэме Дантовой различным образом и есть как бы продолжение их злобной земной жизни. Особенно резко обнаружено это в верхних кругах.
Пред самым вступлением в обитель осужденных, тотчас под корой земли, мы находим два пространства, не составляющия впрочем истинного ада и лежащия вне его пределов.
В первом из этих двух пространств, так сказать в преддверии ада, помещены печальные души тех, кой жили без хулы и славы, та пошлая толпа людей обыкновенных, та темная чернь, которую так хорошо обрисовал Виргилий одним стихон: Non ragionam di lor, ma guarda e passa. В их сообществе находятся и некоторые ангелы, опозорившие себя своею бесхарактерностию. {"Vovit enim, говорит Климент Александрийский VIII, aliquos quoque ex Angelis propter socordiam humi esse lapsos, quod nondum perfecte ex illa to utramque partem proclivitate, in simplicem illum atque unom expediissent se habitum". Edtt. Oxford. 1715.} Эти несчастные навсегда останутся в своем двусмысленном состоянии. Небо изгнало их, чтоб не оскверниться их присутствием, даже для ада преисподнего они слишком ниски, а потому он и не принял их, не принял для того, чтоб осужденные, сравнивая себя с ними, не утешали себя некоторою славою; земная же жизнь уничтожила всякое об них воспоминание. Темная жизнь эта до того унизительна для них самих, что они завидуют всякой другой участи. Не имея в жизни никакого характера, отличаясь только одною трусостию, они теперь следуют за знаменем, вечно бегущим, вечно волнующимся от дуновения каждого ветра. Их мелкия заботы и страдания, ежедневно в них возбуждаемые трусостию, нерешительностию, недеятельностию, теперь преследуют и язвят их в образе мух и ос, и кровь, текущая из ран, причиняемых уязвлением ничтожнейших насекомых, смешенная с слезами скорби, служит у ног их в пищу червям отвратительным. {Ада III, 64--69.}
Второе пространство вне пределов истинного ада есть Лимб католической церкви, та обитель, где пребывают дети, умершия прежде крещения {"Tertius (locus infenri) est Limbos pueroram tam Qdelinm, quam infidelium, faine sine baptismatis sacramento exeuntium, qui omnes pari sorte judicantur, qui quidem sine poena sensibili perpetue ibi vieturi sunt, sed facie Dei privabuntur, ex quo pro originali solo puniuntur poena damni, nec alia actualia peceata addiderunt; quorum corpora non debent in cimiteriis sacris postmortem sepeliri." Jacobus de Paradiso (род. 1385), Tractatus de acimabus exutis а corporibus.}, а равно и души добродетельных мужей древности дохристианской: все они, сообразно с сущностию земной своей жизни, обитают в большем или меньшем блеске и страдают только тем, что вечно изнывают в томлении о том благе, которое не могли познать в течение своей жизни.
Хотя Лимб составляет первый круг ада -- primo cerchio che l'abisso cigne; однакож истинный ад начинается собственно со второго круга. Согласно с общим делением грешников на два большие класса: на грешников от невоздержания и слабости воли и грешников вследствие злобы души, весь ад разделен на две весьма неравные части: на верхний ад, занимающий все пространство между Лимбом и стеною города Диса с кругами невоздержных, т. е. сладострастных, обжор, скупых и расточителей, гневных и завистливых, и на нижний ад, начинающийся от стен города Диса (Сатаны или Люцифера) и кончающийся у средоточия земли и вселенной. Как в первой песне говорит Виргилий об Эмпирее: "там град и высший престол, где обитает царь вселенной": так на самом дне ада, в центре земли и всего мира, властвует владыка царства слез. Далее, как круги и сферы небесные, начиная от земли, все более и более расширяются, чем более приближаются к Эмпирею, который, как круг величайший в небе, объемлет собою вселенную: так точно и круги, из которых слагается царство Люциферово, начиная от земной поверхности и нисходя до самого престола адского владыки, все более и более сжимаются вплоть до самого дна ада, которое есть самое тесное место во вселенной. Как мир во всех частях своих управляется помощию интеллигенций, движущих сил, так и царство Сатаны имеет своих служителей: Цербера, Плутуса, фурий, демонов и т. д. Нижний ад назван у Данта городом Диса потому именно, что в нем наказуются грехи, из злой воли всходящие, грехи вследствие насилия и злобы, тогда как в верхних кругах, вне адского города, дано место грехам, проистекающим от человеческих слабостей. {Ада VIII, 67--69, 75.} Грехи, из этого источника происходящие, как грехи легчайшие, очевидно менее принадлежат к области Сатаны, чем грехи из другого источника, потому и наказаны легче.
Великая толпа грешников, наполняющих нижний ад, в свою очередь дробится опять на два отдела: на насилователей и обманщиков с изменниками. Как те, так и другие равно ненавистны небу, ибо цель и тех и других одна -- обида; но обман, измена суть грехи свойственные только человеку, суть следствие злобы его духа и воли, потому и наказаны в самом тесном месте в нижнем пространстве ада. {Ада XI, 22--28.}
Таким образом весь ад состоит из трех больших отделении, из которых каждое окружено особенною адскою рекою и каждое характеризовано своею стихиею. Первые три стиха надписи над вратами ада обозначают эти три отделения. {Ibid. III, 1--3.}
Из них самое верхнее ограничено печальным Ахероном и характеризуется мутною мглою, вихрем, дождем и снегом. В нем в трех отельных кругах наказуются легчайшие грешники, те слабые волею люди, которые, предавшись чувственности и сильно прилепившись к земному, тем самым были побуждены отпасть от Бога. Из них прежде всего нам являются сладострастные, помещенные во втором круге. Они образуют три строя, коих представительницы, Семирамида, Дидона и Клеопатра, вместе с тем служат олицетворением и тех грехов, в которые увлекает любовь чувственная. Они все еще носятся в буре чувственных желаний, подобно тому, как и в земной жизни она не давала им ни на минуту спокойствия и потемняла их разум. {Ада V.}
В третьем круге помещены обжоры. Их представителем служит прожорливый Цербер, чудовище с тремя зевами, с огромным толстым чревом и грязной бородой. Обжоры валяются в грязи, в этом символе их ниской земной жизни и граяь эта так сильно смешалась с их призраком, что невозможно отличить ее от мнимого их тела: ponevam le piante soprà lor vanita che par persona. Поражаемые холодным дождем, градом и снегом, они беспрестанно повертываются с бока на бок, но ни сколько не облегчают тем жестоких страданий. {Ibid. VI, 7--37.}
Представителем третьему круту служит Плутус, языческий бог богатства, превращенный у Данта в алчного волка. В этом круге наказаны скупые и расточители. Земное богатство, к которому так сильно они прилепились, или которым так дурно управляли в жизни, теперь навсегда остается пред их глазами и как в жизни оно было для них мертвою тяжестию, так и здесь вечно будет служить им мучительным бременем. Они уже не могут отрешиться от него и с воем катают взад и вперед камни, взаимно упрекая друг друга в ничтожестве земных своих стремлений. Каждому из двух противоположных видов грешников определено полкруга для бесплодной и бессмысленной работы, а потому и те и другие сталкиваются в двух противоположных точках одного круга. Столкнувшись, они упрекают один другого в противоположном грехе; расточили кричат: зачем вы удерживаете!-- а вы что кидаете! отвечают скупые. Затем и те и другие катят обратно свои тяжести по пути, уже пройденному, для того, чтоб на противоположном конце круга с новым ожесточением упрекать один другого. Данте желает узнать имя кого нибудь из этих грешников. "Напрасные питаешь надежды!" отвечает Виргилий. Темная жизнь, их загрязнившая, до того их затемнила, что невозможно узнать ни одного из них. Вечно суждено им сходиться для жестоких столкновений. В день судный одни из них восстанут из могилы с кулаками сжатыми, как подобает скупым; другие, как расточители, предстанут с жидкими волосами. Неуменье как давать и как удерживать отняло у них прекрасный мир и предало их этому дикому бессмысленному спору. {Ада VII, 1-- 9.}
В архитектурном отношении круги второй, третий и четвертый имеют одинаковое устройство, с тою только разницей, что диаметр их постепенно уменьшается. Спуск из одного круга в другой не представляет трудности, ибо Данте везде говорить здесь просто: "мы спустились", из чего должно заключить, что границею между этими кругами служит отлогий откос адских скал.
Переход в следующему второму отделению ада составляет пятый круг гневных и завистливых, подобно предыдущим тоже находящийся вне истинного города Сатаны. Круг этот образован топью болотистого Стикса, источник которого начинается уже в четвертом круге. {Ада VII, 100 и д.} К внутренней окружности пятого круга примыкают глубокие рвы, {Ibid. VIII, 76.} отделенные, по мнению Веллутелло, каменною оградою от Стикса с отверстием или воротами, чрез которые воды Стикса вливаются в эти рвы. На внешнем берегу Стикса возвышается сторожевая башня, с которой помощию огоньков дают знать лодочнику этих болот Флегиасу о прибытия душ; с башни на другом берегу отвечают на этот сигнал тем же. {Ibid. VIII, 1--6.} В стигийское болото погружены души гневных, куда привозит их символ гнева и сварливости Флегиас: в немощной злобе, он бьют и грызут друг друга. {Ibid. VII, 112--113.} Глубоко под ними, увязли в тине горячого болота завистливые, те люди, которые, "скрывая с себе дым зависти, были злы в сладостной жизни, веселящейся солнцем." Их печальное существование обнаруживается одним только клокотанием болотных вод, волнуемых их вздохами и прерывистым ропотом. {Ibid. VII, 118--129.}
Второе и третье отделения ада составляют уже истинное царство Сатаны, обитель злобы. Они отлучены от первого отдела ада огненными стенами с возвышающимися на них в вид мусульманских мечется башнями. Это город Диса (la citta di Dite). По мнению Ломбарди, имя города Диса принадлежит не одному шестому кругу, за его стенами непосредственно лежащему, но и всем последующим кругам до самого дна ада. Стены этого города охраняются тысячами демонов, прогнанных некогда от внешних (верхних) ворот ада.
Цель всякой злобы есть обида, а средство к нанесению оной двоякое: насилие или обман. По этому во втором (среднем) отделении ада наказуются менее виновные (сравнительно с обманщиками) насилователи, в третьем же или глубоком аде обманщики. Отдельно от первых, а также отдельно и от аристотелевой системы грехов, коей следует Данте, помещены еретики в пятом круге. {Ада X.} Круг этот представляет необозримое поле, все изрытое бесчисленным множеством могил с поднятыми на них крышами: как внутри могил, так и на земле между ними пылает вечный пламень. В этих-то огненных печах наказуются еретики и атеисты за свое дерзкое сомнение, за свое неверие в догматы святой церкви. Крыши, теперь поднятые над могилами, должны закрыться на век в день страшного суда. Таким образом еретики составляют, так сказать, переход от невоздержных к насилователям. Господствующею стихиею первого отделения ада была мутная мгла, волнуемая бурею, во втором же отделе, в стране холерических насилователей, господствует палящий жар, проявляющийся то в образе горячих песков, то иссохшого терния, то в образе реки клокочущей крови. {По учению Данта, Люцифер, представитель эгоисма, есть абсолютный холод, а божественная любовь абсолютная теплота и свет: потому во всем его Аду нигде нет огня во власти демонов. Огонь проявляется в Аду Дантовом только в присутствии таких грешников, кой согрешили непосредственно пред лицем господним: так он является в области еретиков, богохулителей, содомитов, ростовщиков, святокупцев и в блестящей одежде лицемеров, на святотатцах и похитителях света разума -- в злых советниках и в среднем лице Люцифера. Как для чистых обитателей неба огонь составляет источник неисчерпаемого блаженства, так для нечистых он служит вечною карой. См. Ада VIII, 73 и прим.; IX, 12; и прим.; XIV, 29 и пр.; XV, 19 и пр.; XIX, 1 и пр.; XXI, 16 и пp.; XXIV. 118 и пр.; XXVI, 40--42 и пр.; XXXIV, 37--64 и прим.}
Насилие может быть направлено или против личности, или против её собственности. На этом основании насилие разделяется:
1) На насилие, направленное против ближних, а именно: а) против их личности, куда принадлежат убийцы и тираны, и б) против их имущества, куда относятся разбойники и грабители. Те и другие погружены в поток кипящей крови и при том более или менее глубоко, смотря по степени своей греховности. Одни совсем потонули в крови, другие погружены в нее по шею, у некоторых кровь едва достигает до ладыжек. Кентавры, охраняющие этот ров, пускают стрелы в каждого, кто выйдет из крови больше, нежели сколько дозволить ему собственное сознание своей вины. {Ада ХИИ, 46--139.}
2) Насилователи против самих себя и притом: а) против своей личности: самоубийцы, и б) против своего имущества: азартные игроки и моты. Самоубийцы сами лишили себя собственного своего тела, а потому и по смерти лишены телесной своей оболочки. Души их, покаявшись пред Миносон, упадают, по воле случая, в тернистый лес: тут, прозябая как колосья проса, пускают они безобразные отпрыски и растут колючими кустами терновника. На их ветвях вьют гнезда отвратительные Гарпия, кормятся их листьями, и, обрывая их, причиняют боль грешникам, заключенным в растениях. Пока раны еще свежи, из них изливается кровь, и доколе раны не закроются, души заключенных самоубийц имеют возможность утолять свою скорбь жалобами и стоном. В день страшного суда пойдут и самоубийцы за своими телесами, но не облекутся в тела, а повлекут их за собою в засохший лес и каждый повесит собственное тело на колючих иглах своей злочестивой тени. Среди этого леса колючих терновников черные псицы преследуют и рвут на части насилователей своего достояния -- мотов и азартных игроков. Тут нет уже никакого уважения к человеческому достоинству, человеческому образу. Моты разрывают свое тело об иглы терновников, в которые заключены самоубийцы, и за то в бегствк своем ломают с последних целые ветви, укрываются за ними, прячутся в их кустах и в борьбе со псицами разрывают их на части. {Ада ХИИИ, 109--151.}
3) Насилие, направленное против Божеских законов, а именно: а) против лица, естества Божия: богохулители и б) против достояния Бога -- природы и искусства: содомиты и ростовщики. Они наказуются вечнопалящим огненным дождем, раскаляющим песчаную степь, которую они населяют. Огонь в пробужденной в них совести указует на божественную силу и ту любовь, которую так упорно отвергали они в течение своей жизни. Богохулителей казнит их же собственная ничем не укрощенная гордыня; содомиты вечно бегут от чистого огня; ростовщики же, непрестанно сбрасывая с себя пламя, судорожно сжимают пустые мешки свои. Последние составляют уже переход к обманщикам, помещенным в нижнем аду: потому-то и сидят они на окраине второго отделения, у самой пропасти, ведущей к обманщикам; потому-то и образ Обмана выплывает из бездны пред глазами поэтов гораздо прежде, чем Данте отправился взглянуть на ростовщиков. {Ада ХИИ, XV, XIV и XVII.}
И так обитель насилователей не образует отдельных ступеней, разделенных спусками; но состоит из трех колец (gironi), объемлющих одно другое на одной плоскости, имеющей незначительное наклонение к третьему отделу ада. Таким образом эти три кольца, взятые вмести, образуют один седьмой круг. Из них самое внешнее есть кровавая река, в которой погружены насилователи ближних; кровавая река опоясывает второе кольцо -- печальный лес, жилище насилователей самих себя; лес же окружает на подобие гирлянды третье кольцо, окраину адской бездны, место казни насилия против законов божественных. Во всех трех кольцах седьмого круга казнь одному и тому же греху, но в различных проявлениях.
Согласно Ада XII, 49 ст., {*} насилие происходит от двух корней -- алчности и гнева. Как алчность, так и гнев, взятые отдельно, казнятся в четырех кругах первого отделения: в кругах сладострастных, обжор, скупых и расточителей и в круги гневных с завистливыми. Но в особенности гнев ведет к насилию, потому и в Аду Дантовом Стикс, в котором погружены гневные, есть путь, а гневный Флегиас -- перевозщик, ведущий к отделу насилователей. Напротив с обманом находится в связи не столько гнев, сколько алчность: поэтому алчность наказана у Данта на самом крайнем пределе отделения насилователей, на границе с обителью обманщиков, в лице сидящих на краю пропасти ростовщиков.
{* О сиеса cupidigia, o ira folle,
Che si еи sproni nella vita corta,
Е nell' eterna pur si mal c'immolle!}
Сообразно с этим воззрением, весьма глубокомысленно избраны и символическия фигуры во всем отделении насилователей. Вверху, при самом вход в второй отдел ада, распростерт позор Крита чудовищный Минотавр, родившийся, как известно, от противоестественной любви Пасифия. Как представитель в особенности среднего отделения ада, он в то же время служить выражением и всех трех его отделов вмести: он возник от невоздержания (греха наказуемого в верхнем аде) и провел всю жизнь свою в делах насилия, как убийца и пожиратель тех, коих завлекал в свои сети изменою. {Ада XII, 11--27.} Но, служа выражением трех главных отделов, он имеет сверх того особенное отношение к трем классам насилователей: к насилователям против ближних тем, что пожирал Афинян; к насилователям против себя тем, что неистовство свое обращает на самого себя и к насилию против законов божеских по причине противоестественного происхождения, опозорившого природу, достояние Божие. Как этот Минотавр, полу-бык, полу-человек, как и Кентавры с своим конским образом, а равно и Гарпии с птичьим телом суть символы перехода к животности (bestialitade), наказуемой в среднем аду. Кентавры особенно удачно выведены здесь как представители двух главных источников насилия -- гнева и алчности: они внуки гневного Флегиаса и дети алчного Иксиона, дерзнувшого в опьянелом состояния нанесть насилие Юноне. {Ада ХИИ, 64--66. и прим.} В этом отношении весьма многознаменательны три Кентавра, выведенные в XII песни. Из трех чудовищ, встречающих поэтов на берегу кровавой реки, мы видим с одной стороны Несса, известного чувственного похитителя Деяниры; с другой, Фола, "который был так полон гнева"; в средине между ними, между алчностию и гневом, видим Хирона, который конечно получил от древности характер достоинства, однакож тем не менее помогал другим удовлетворять страстям своим. Он научил Бахуса оргиям, помог Пелею в его тайных сношениях с Фетидою и воспитал Геркулеса, Язона и в особенности Ахиллеса, так прославившагося своею алчностию и гневом, обстоятельство, на которое у Данта особенно указано. {Ада III, 65 -- 75 и прим.}
Тут всего приличнее сказать несколько слов о значении адских рек. Все четыре реки ада собственно говоря представляют один и тот же поток, только с различными именами свойствами. Поток этот возник из слез, проливаемых над порчею времени и человечества старцем, стоящим на горе Иде в Крите. Там, где слезы старца впервые сливаются в один поток под землею, образуется Ахерон, река мутная и темная, как и первый отдел ада, ею омываемый. {Ада III, 70--78.} Через три круга первого отделения течет этот поток под землей и выходит на верх не прежде, как уже в обители скупых в виде темного клокочущого источника, льющого свои воды по глубокому руслу и образующого горячее болото, называемое Стиксом. {Ibid. VII, 100--108.} Болото Стикс омывает своими волнами второе отделение ада, обитель грешников с горячею кровью, гневных и насилователей. Далее Стикс смешивается с кровью, пролитою тиранами и убийцами, образуя кровавую реку, он не виден в лесу самоубийц, стало быть протекает под ним в земле; но в опушке леса снова выходит наружу и отсюда пробегает через всю степь насилователей законов божеских в берегах узкого канала, над которым гаснут, падающия сверху клочья огня и коего набережная мощена камнем. {Ibid. XIV 76--84 и 130--135.} Этот канал называется уже Флегетоном. На границе круга насилователей он низвергается в бездну, на дне которой заключены в узких рвах обманщики. В жилище их он опять не виден, следовательно имеет тут подземное течение и выходит наружу не прежде, как уже в девятом круге изменников, на самом дне ада, где и образует ледяное болото, называемое Коцитом. {Ibid. XXXII, 22--24.} И так Коцит берет свое начало вероятно из волн кипящого Флегетона, охлажденного вследствие падения из седьмого в осьмой круг и во время подземного своего течения под осьмым кругом обманщиков, Флегетон же в свою очередь есть продолжение Стикса, который, протекая под раскаленными стенами города Диса, нагревается до точки кипения; равномерно Стикс есть продолжение Ахерона, который, образовавшись из слез статуи Времени, невидимо протекает в трех верхних кругах ада под землею.
Приближаясь к третьему отделу ада -- к отделу обманщиков, мы уже наперед чувствуем, к какому месту приближаемся. {Ада XVII, 28--30.} Переход к нему составляют ростовщики, по роду греха своего принадлежащие в половину к обманщикам. Поэты делают десять шагов в знаменование того, что первая част этого круга разделена на десять рвов (bolge). {Ibid. ст. 39. "Е dieсi passi femmo in su lostremo". К сожалению это в моем переводе невыражено.} Путь, ведущий их к обману, не прямой, а извилистый, ибо Виргилий, говорит своему ученику: "теперь наш путь должен идти поворотом"; также и вервь, повергаемая Дантом в бездну обманщиков, предварительно свертывается в клуб. {Ада XVI, 106--111.}
В символы нижнего отдела ада избран Герион, лице весьма характеристическое для Дантовой цели. Подобно символам насилия, он тоже в половину человек, в половину зверь; но животная натура в нем стоит еще ниже, нежели в других символах. Кентавры имели еще натуру благородного коня, Гарпии были в половину женщины, в половину птицы; но образ Обмана принадлежит уже к натурам самых ниских, ползающих животных, извивающихся скрытно -- к натурам змеи и скорпиона. Лице у него как у честного человека, для того, чтобы удобнее завлекать в свои сети; тело змеиное, ибо змея, согласно с св. Писанием, хитрейшее из всех животных. Далее, кожа его туловища прикрыта множеством пестрых тканей, привлекательных для взора по своему блеску, но вместе с тем составленных из петлей, в коих запутываются неосторожные. Весь этот образ очевидно заимствован из народных поговорок, которых так много у Италианцев в этом роде: tramare inganni, intrecciare или ordire insidie, tessere frodi. Лапы Гериона покрыты сверх того шерстью, как у кошки, Очевидно с целию прикрыть их острые когти. Наконец хвост кончается извивистым острием. Хвост этот беспрестанно крутится в туманном воздухе для того, чтоб всегда быть на готове для уязвления пойманного. Одним словом вся эта фигура представляет целую историю, начало, средину конец обмана. Сперва обмаинщик старается внушать доверие, потом привлекает дружественною наружностию, а между тем незаметно затягивает своя петли и наконец наносить постыдный удар. Уподобления, приведенные поэтом для изображения отдельных частей его, избраны с необыкновенным искусством и все имеют смысл глубокий. Особенно многознаменательно сравнение кожи Гериона с пестрыми тканями Арахны. Эта знаменитая ткачиха древности олицетворяет в себе высокомерие, а в тоже время и неблагодарность, ибо дерзнула превзойдти своим искусством наставницу свою Минерву, а потому и погибла, подобно тому, как от своего же высокомерия погиб Люцифер, вокруг которого гнездятся самые гнусные из грешников -- неблагодарные изменники. Являясь, подобно Минотавру, в начале одного из десяти отделов этого круга, Герион по видимому избран здесь в особенности потому, что его фигура имеет тройственное значение, напоминающее три главные отдела ада. Как в мифологии придавали Гериону три туловища, так и Данте в поэтическом его изображении различает в нем три части: голову, где возникают алчные мысли, алчность же и есть источник грехов первого отдела; туловище с мохнатыми лапами, напоминающее насилователей, и ядовитый изменический хвост. {Ада XVII, 1--27.}
В третьем отделе помещаются истинно-злые. Для их воспринятия нижнее пространство адской бездны углубляется в виде обрывистой жерлообразной пропасти, отделенной от верхнего ада высокой стеною скал. Эта пропасть заключает в себе обманщиков двоякого рода, разобщенных между собою обрывистым скатом, именно: обманщиков, завлекавших в свои сети тех, кой не доверяли им, и обманщиков против людей, имевших к ним доверие. Первые помещены в осьмом кругу, распадающемся за десять рвов и называемом Malebolge (Злые-Рвы). Это место есть обширное круговидное поле, состоящее из одного цельного камня и занимающее все пространство между обрывом, с которого свергается Флегетон, и глубоким колодязем ада (pozzo). Поле это, идущее несколько наклонно к сказанному колодцу, прорыто десятью глубокими концентрическими рвами, из которых каждый отделен от другого своей стеною из каменных глыб. Таким образом если колодязь, находящийся в средине этого поля, представим себе феодальным замком, то десять рвов, лежащих вокруг него, будут окружать его в виде крепостных окопов, а возвышающияся между ними стены будут представлять бастионы крепости. Через все десять рвов тянутся в известных местах громадные утесы, образующие мост, а внизу вороты для каждого рва. В каждом из десяти рвов содержится особый род обманщиков. Не без значения поэт назначает им такое место наказания. Насилователи совершают свое преступление открыто, потому и наказуются на открытом поле. Но обманщики, как грешники тайные, погружены в глубокие рвы, которые, смотря по степени потаенности греха, имеют и глубину более или менее различную. Далее, чем злее грешники, тем тверже их сердце; обман же злее насилия: потому река, лес и сухие пески составляют обитель насилователей; жилищем же обманщиков служить масса твердого, как железо, камня, в коем высечены рвы. {Ада XVIII, 118.}
Рассмотрим по порядку десять родов обманщиков, наказуемых в этих рвах.
1) Люди, пользовавшиеся слабостию обоих полов (ruffiani) и обольстители. Двумя строями, из коих каждый занимает одну сторону одного и того же рва, они движутся в противоположном направлении, гонимые бичами демонов. Они напоминают сладострастных в первом круге ада, бичуемых и носимых вихрем. {Ibid. ХVIII, 25--39.}
2) Льстецы. Ров, ими занимаемый, несравненно глубже рва первых, ибо лесть есть порок более скрытный. Этот ров до того глубок, что поэты, чтобы увидеть в нем грешников, должны взойдти на самую высшую точку моста, и не без основания: лесть господствует всего сильнее в высших слоях общества и там-то она всего опаснее. В этом рве льстецы погружены по самый рот в зловонную жидкость, в ту среду, которую они так усердно выхваляли в своей ниской жизни в каждом великом земли; сами унизив себя в мнении людей, они сами бьют кулаками свои пустые головы (тыквы, zucca, как сказано у Данта). Как ruffiani и обольстители своей казнию и качеством своего греха напоминают сладострастных во втором круге ада, так льстецы напоминают обжор в третьем круги. Племя паразитов, готовых за хороший обед выхвалять в своем патроне все, даже самое гнусное, было как бы наследственным у Италиянцев, перейдя к ним от Римлян и составляя во все периоды италиянской общественной жизни весьма значительный класс. Во всех италиянских комедиях, начиная от XV столетия до времен Гольдони, паразиты всегда играли очень важную роль. Но как ruffiani и обольстители, обманывавшие других, хуже сладострастных, виновных только перед собою, то и степень казни их различна: сладострастных носит буря, обольстителей бичуют демоны. Так точно и казнь паразитов и льстецов, погруженных в зловонную жидкость, несноснее казни обжор, валяющихся в грязи под дождем и снегом: зловонная среда первых поражает обоняние поэтов гораздо прежде, чем они увидели грешников. {Ада ХVIII, 100--114.}
3) Святокупцы уткнуты головами в дыры, пробитые в твердом камне, составляющем дно рва этих грешников; симонисты одного и того же рода уткнуты в одну и туже дыру, при чем каждый новый пришлец заступает место своего предшественника, которого гнетет головою глубже вниз. Из каждого отверстия торчат ноги грешника и, пылая пламенем, сжигающим их подошвы, дрягают от жестокой боли. Святокупцы опозорили своею алчностию самые священные обязанности -- свой духовный сан, они как бы попрали его ногами и все, что ни есть высокого в мире, превратили в самое ниское -- в орудие для приобретения золота. Потому-то они и погружены теперь головою в землю, и огонь, их наказующий, сжигает самую нижнюю часть их тела -- ноги. {Ibid. XIX, 130.} Уподобления в изображении их казни выбраны с глубоким смыслом и проникнуты жестокою сатирою над злоупотреблением духовных обязанностей. Дыры в каменном дне рва святокупцев такой же величины и формы, как и каменные купели в крестильнице флорентинской; а ноги грешников, подобно телам, пропитанным в элее, пылают только с поверхности -- очевидные намеки на попрание святокупцами священнейших обязанностей своего сана. Святокупцы напоминают своей казнию третий крут верхнего ада. Скупые, ростовщики и святокупцы все согрешили вследствие слишком сильной привязанности к земным сокровищам: потому и казнь их состоит в насильственном склонении к земному и притом в восходящей прогрессии. Скупые, наклонившись телом своим над землею, с великими усилиями катят перед грудью огромные тяжести -- символ богатства, к приобретению которого так сильно стремились в жизни: это легчайшая казнь. Жесточе казнь ростовщиков, которые сидят скорчившись на земле с повешенными на шее мешками золота. Наконец святокупцы совершенно погружены в земное, будучи уткнуты головою, жилищем духа, в твердый камень в знаменование того, что из всех трех родов грешников они самые закоснелые. Ростовщики сжигаются отдельными клочьями огня, падающого в известные промежутки; святокупцев же снедает пламень никогда неугасающий.
4) Прорицатели, хотевшие проникнуть в будущее не верою, как святые и пророки, а средствами преступными, теперь вечно ходят в круг медленными стопами, плачут и хранят глубокое молчание, потому что на земле хотели открыть более, чем сколько дозволено. Видеть вперед они не могут, потому что все их туловище, начиная от груди, повернуто назад. {Ада XX, 124.}
5) Продажные чиновники гражданские, взяточники или светские святокупцы (barratieri), как люди, занимавшиеся продажным ремеслом своим весьма скрытно, погружены за то и в ров необыкновенно темный. Воспоминание о нечистых делах земных теперь мучить взяточников в образе кипящей липкой смолы; каждый раз, когда дерзнуть из нее выплыть, они достаются на терзание демонам, коих бессовестные, коварные, кривые поступки служат олицетворением беззаконного лихоимства и происходящей отсюда гибельной безурядицы в государстве. Эти лихоимцы или продавцы правосудия в смоле напоминают во многих отношениях казнь тиранов в кипящей кровавой реке; только первые, как обманщики, наказаны еще строже. Тираны пронзаются стрелами Кентавров, если осмелятся выйдти слишком много из кровавой среды своей, эти же подвергаются за подобную смелость ужаснейшим истязаниям от самых ниских, самых бессовестных демонов, веселящихся с дьявольскою насмешкою над их страданием. {Ibid. XXI и XXII.}
6) Лицемеры, "сей повапленный род", ходят медленно, как бы в благочестивой процессии, изнемогая под тяжестию свинцовых, снаружи вызолоченных одежд, которые, подобно злой их совести, пригнетают тело их чуть не до самой земли. {Ада XXIII, 58--72.} Под ногами их, пригвожденный тремя острыми кольями к каменному дну, лежит архиерей Каиафа, изрекший с фарисеями свой лицемерный суд под предлогом религиозной ревности. За то, что в жизни своей хотел преградить путь праведному, он теперь распростерт поперег дороги и, соделав величавший грех лицемерия, должен испытать на самом себе тяжесть всех лицемеров. На ту же казнь обречем и тесть его Анна, равно и все прочие фарисеи, заседавшие на беззаконном судилище, названном у Данта "concillo". {Ада XXIII, 109--112.} Неправедный приговор, изреченный лицемерами, был неправедно свершен насилователями: потому-то в минуту кончины Спасителя утесы в аду обрушились в двух местах -- в кругу насилователей и ниже во рву лицемеров. {Ibid. XII, 28--45 и XXI, 106--114.}
7) Тати казнятся на дне весьма темного рва; гонимые вечным страхом, они тщетно надеются стать невидимками, или найдти скрытое убежище от страшных змей и гадов всех пород, этих символов их тайного ремесла, их преступных козней и путей извивистых. Беспрестанно представляясь их испуганному взору, змеи кидаются им на грудь, язвят и лишают их последнего достояния -- человеческого образа. В этом рве вечная обмена достоянии: человеческие образы превращаются в змеиные, а эти в человеческие. {Ibid. XXIV, 65--105.} Змеи, связывающия и наказующия татей, заступают здесь место демонов в других кругах, а Какус, знаменитый похититель геркулесова стали, являющийся здесь в виде Кентавра, покрытый змеями, с огнедыщущим драконом, распростертым на спине его, преследует всех тех, кои, из сопротивления высшей силе, не хотят бежать. {Ibid. XXV, 16--24.}
8) Злые советодатели облечены в пламя, их пожирающее, а потому незримы, точно как, так и сами действовали на земле невидимо в тех преступных делах, к коим побуждали других злыми советами. Подавая злые советы, они тем самым во зло употребляли высокий свой дар свет духовный, а потому, опозорив его назначение, так сказать, стали его похитителями. {Ада XXИИ, 40--42.} Во главе злых советников стоят два полумифическия лица, Улисс и Диомед. Похитители Палладиума из храма Минервы, нанесшие тем самым оскорбление богине мудрости, они представляют целый класс людей, употребляющих во зло высокие дары своего разума. {Ада XXVI, 55--62.}
9) Сектанты и сеятели расколов и несогласий видят грех свой в образе демона, отделяющую мечем члены от их тела, подобно тому, как и они в мире нарушали всякое единство. Раны, наносимые демоном, заживают, как скоро грешники совершат круговидный путь свой, но демон снова наносит раны: таким образом скорбь грешников о своем прегрешении возобновляется вечно. По степени важности их преступления, и раны у них более или менее жестоки. У великого сектатора Магомета, причинившого раскол в великой церковной общине, тело рассечено во всю длину от головы до ног. Напротив у Али, нарушившого единство Магометанства, разрублена только голова. Возбуждавшие детей против отцев носят голову, отделенную от спинного мозга; у людей, сеявших крамолы словом или делом, вырезаны языки, или отсечены руки. {Ibid. XXVIII.}
10) Поддельщики всякого рода (falsitori) поражены всевозможными болезнями; безумные демоны, рыская между ними, влекут их с места на место по темному рву. Обманщики этого рва делятся на поддельщиков металлов -- алхимиков, на поддельщиков речи -- лгунов и наконец на поддельщиков личности. Должно сознаться, что нравственное значение этой и следующей песень очень темно. Алхимики старались между прочим получить золото химическим искусством, стало быть путем более легким, нежели металлургия. Однакож непонятно, почему алхимия больший грех, чем например святокупство или лихоимство, почему тот, который был только "ловкой обезьяной природы", помещен глубже в аду, нежели тот, который продал сестру свою, или тот, который злоупотреблениями высших даров духовных нанес оскорбление церкви. Такой взгляд на алхимиков не истекает ни из Библии, ни из Аристотеля, ни из учения средневековых схоластиков, коим вообще следует Данте. Скорее он есть следствие всей его философской системы. Алхимики устремили всю свою деятельность и искусство на приготовление золота. Но золото есть цель скупости и любостяжания, а потому и корень большей части зол, наказуемых в аду. Если теперь обозрим весь осьмой круг с его десятью рвами, увидим, что ruffiani, большая часть льстецов, святокупцы, продажные взяточники, тати грешат из любостяжания; даже Каиафа между лицемерами вовлечем золотом в величайший грех измены. И так алхимики стараются умножить неестественным путем то, что составляет корень большей части зол и грехов на земле: потому-то алхимики и помещены в самом визу осьмого круга в силу того, что корень везде занимает нисшее место. Что они находятся в тесной связи с бедами, истекающими из золота, тому доказательством служит то, что в конце следующей песни упоминается о клубе мотов, который во всех других отношениях не имеет ничего общого с алхимиками. В этой песне мы встречаем еще несколько обманщиков, оплакивающих свою алчность к золоту: скупость вместе с гордостию и завистию составляют три коренные порока, произведшие, по Данту, все зло в мире. Тоже и по Аристотелеву учению, грехи, от золота происходящие, суть многочисленнейшие и разнороднейшие, и всегда у Данта помещены ниже прочих во всех трех отделениях его ада. Так, в первом отделе, между невоздержными, скупые расточители помещены ниже других; во втором, между насилователями, ростовщики опять ниже других; далее, между обманщиками (большая часть из них согрешили вследствие любви к золоту), те, которые хотели похитить у самой природы золото, как корень всех прочих пороков, помещены ниже всех. Наконец, на самом дне ада, между изменниками, погружен ниже всех Иуда Искариотский, величайший из грешников вследствие сребролюбия.
Из двух безумных теней, терзающих поддельщиков, и без того уже одержимых всеми родами болезней, одна -- древняя Мирра, известная своею дикою страстью к отцу; другая -- тень современника Дантова Джианни Скикки, употребившого свое искусство подражать чертам другого лица для составления подложного духовного завещания. Эти две тени блуждают здесь в самом нижнем рве поддельщиков как бы дли того, чтоб напомнить, что большая часть обманов совершается на земле вследствие или сластолюбия или любостяжания, на что указывает и фальшивый монетчик Мастер Адам с женою Пентефрий. {Ада XXIX и XXX.}
Наконец, в самом нижнем третьем отделении ада, погружены гнуснейшие из обманщиков, те именно, кой обманули доверие других, изменники. Место, где они гнездятся, черный колодязь адской бездны, окружают на подобие венца по-пояс погруженные в колодязь великаны, коих верхняя половина тела воздымается в темном воздухе жилища обыкновенных обманщиков. Их громадность обозначает чудовищность наказуемого здесь преступления, и вся их природа и прежняя история -- страшную мощь измены, от которой не защищает никакая сила. При виде их, Данте благодарит природу зато, что она более не создает уже существ, в которых злая воля и разум соединены с необоримою силою. {Ibid. XXXI, 31 и 17.}
Обиталищем для измены служит область Коцита. Эта последняя часть адского потока медленно вытекает из-под круга обманщиков и, замерзая на дне ада, образует огромное ледяное болото, в котором замерзли грешники. Тут уже нет ни малейшого действия божественного света и теплоты; воздух здесь сумрачен и мертв; здесь самое тесное место во вселенной, где заключены те, которые в узкости своего темного сердца и холодном эгоисме остались завсегда недоступными ни для какого лучшого чувства, Они разделены: 1) на изменивших своим родственникам, сидящих в Каине, так названной по Каину; 2) на изменивших отечеству, заключенных в Антеноре; 3) на изменивших друзьям своим, в Птоломее и 4) на изменивших благодетелям, заключенным в Джиудекке. Согласно с этим делением, а также по важности их греха, все они погружены более или менее глубоко в лед: первые погружены только по грудь; у изменников отечеству осталась свободною одна только голова; последние-же совершенно затерты льдом, сквозь который мелькают как пузырьки в стекле. {Ада XXXII.} Души изменников друзьям своим, по совершении измены, тотчас упадают в Птоломею, а между тем диавол управляет их телом до тих пор, пока не совершат они определенного на земле им срока. {Ibid. XXXIII, 129--133.}
В самой средине Джиудекки, а вместе с тем в средоточии земли и вселенной, помещен свергнутый тотчас по своем возмущении Люцифер или Дис, некогда прекраснейший из Ангелов, теперь же своим гнусным исполинским образом олицетворяющий всю отвратительность греха. {Ibid. XXXIV, 16--54.} Его образ можно разделить на четыре части. Та часть его тела, где головка бедренной кости вращается в вертлуге, есть средина его тела и помещена в самом центре земли и всего мира. Все, что выше этой части, обращено к нашему полушарию, и притом так, что тело его погружено до средины груди во льды Коцита; все же остальное до темени воздымается свободно в пространстве ада, в котором крылья его страшно размахивают над ледяным полем. Наконец нижняя часть его тела, от средины туловища до колен, незыблемо утверждена в каменной массе Джиудекки; ноги же до самых подошв опять возвышаются в свободном пространстве, по ту сторону центра земли, будучи обращены к противоположному полушарию. {Ада XXХIII, 28--33.}
Люцифер был некогда прекраснейшим, светозарнейшим из Ангелов. Но, увлеченный злобою к высокомерию и мятежу, за величайшее благодеяние, поставившее его превыше всех созданий, он заплатил своему Создателю величайшею неблагодарностию: потому Данте не удивляется, что от него произошло всякое зло на земле. {Ibid. 34--36.} Три лица его соединяются на вершине головы в один гребень. Гребень есть символ высокомерия, почему уже Римляне говорили: cristas tollere (Ювенал), а Италианцы: levare la cresta, bassare la cresta. Тройственность его лица имеет двоякое значение. С одной стороны, три лица Люциферовы указуют, на три великия отделения ада: одно из этих лиц красное, другое желтое, а третье черное или цвета народов, обитающих там, где Нил выходит из гор для орошения Египта. Черное лице есть представитель верхнего отдела ада, где мутная мгла тяготеет над грешниками, попустившими буре страстей своих затмить свет разума. Лице красное обозначает холерических насилователей, которых вспыльчивость и гнев наказуются в их собственном сознании жаром и кровью. Наконец бледное, лишенное жизненной теплоты лице Люцифера есть символ самого ниского отдела грехов -- обмана и измены. Испытывая на себе все муки своею тройственного царства: тьму, жар и холод, Люцифер вместе с тем есть сущая противоположность абсолютного Блага. Божественная мудрость уже не светит ему: на это намекает его черное лице; мысль о божественном всемогуществе, против которого так безумно возмутился он, является в нем, как и в сознании возмутителей второго отделения, только для того, чтобы сжигать его вечною мукою: она-то и придает красно-огненные цвет другому лицу его; от теплоты же божественной любви он уклонился вследствие измены, потому и оплакивает обман и измену очами своего желтого лица. Трем лицам Люцифера соответствуют вместе с тем и три греховные свойства человека, а именно: потемняющая разум алчность, пламенная гордость и бледноликая зависть, одним словом: те три греха, которые Данте так часто приводит как причины всех беспорядков в мироправлении.
С другой стороны, три лица Люцеферовы означают три части тогда известного света: Европу, Азию и Африку; ибо Европейцы имеют красный, Азиатцы желтый, а Африканцы черный цвет лица. Люцифер помещен в аду в точке, находящейся почти в самой средине между тремя частями старого света. Подобно древнему богу времени на ос. Крите, Люцифер помещен во льдах Коцита так, что средним лицем обращен к Европе, которое потому и красно; на право от него Азия, к которой обращено его желтое лице, а на лево Африка, на которую он смотрит глазами черного лица. Таким образом он воспримлет дан злобы человеческой со всего старого света, т. е. всего мира.
Люцифер снабжен тремя парами крыльев, но крыльев бесперых как у летучих мышей. Из-под крыльев его дуют в различных направлениях три бури, соответствующия трем его свойствам: безумию, насилию и обману. Бури эти так сильны, что Данте чувствует их дуновение уже издали, не смотря на то, что его тело отвердело как мозоль; они так холодны, что весь Коцит замерзает от их стужи до самого дна. Чем более силится Люцифер подняться на своих крыльях, тем более чувствует себя скованным в движениях: ибо поток грехов, им возбужденных, к нему же и возвращается и, замороженный ветром крыл его, с каждым взмахом их увеличивает массу льдов, в которую он погружен на веки.